Функционально-содержательное сходство использования атрибутов в народной и христианской традициях

 

В структуре ритуально-обрядовых комплексов традиционной народной культуры одной из важнейших составляющих является наличие широкого круга предметов или атрибутов. В прежние времена едва ли не в каждой крестьянской семье на протяжении всего календарного года хранились предметы народного быта, которые освящались в церкви в дни больших престольных праздников, а затем использовались в качестве эффективных оберегов и амулетов. Среди широкого спектра предметно-атрибутивного ряда назовем лишь некоторые (их последовательность в данном случае определяется хронологией народного календаря): колядная кутья; веточки рождественско-новогодней ели, взятой в храме по окончании литургии в день Богоявления; крещенская вода; громничные свечи; масленичные блины; благовещенские «жаворонки»; веточки освященной вербы; четверговая или пасхальная соль; крашенное на Пасху яйцо; ветки широколиственных деревьев, которыми украшали дома в дни троицко-семицких праздников; целебные травы, собранные па Купалье; первый и последний снопы на Жниво, хранившиеся в красном углу дома; мак и яблоки, освященные на Спаса; остатки от сувоя — домотканого полотна, изготовленного в дни Рождественского поста.
 
Следует заметить, что в обрядово-магической практике восточных славян использовались самые неожиданные атрибуты и предметы повседневной хозяйственной деятельности, например кости, яичная шелуха и остатки пищи первой пасхальной трапезы; венчальная фата невесты, обручальные кольца, кусочек свадебного каравая; полотенце, на котором гроб с телом умершего опускали в могилу, могильный песок, перевясла рук и ног покойного, мыло и рушник, которые были использованы в обряде омовения покойника; серебряная монета, которую клали в купель ребенку во время первого ритуального купания, пеленки и распашонки, которые были на новорожденном во время крещения в храме; хомут, который надевали на шею невесты, утратившей девственность еще до замужества, и с ним она должна была обойти всю деревню, тем самым попросив прощения у своих родственников и, конечно же, рода жениха... При этом необходимо отметить следующую особенность народного мировоззрения: один и тот же предмет может выполнять сугубо утилитарно-практическую роль, но после обряда храмового освящения или после его использования в контексте народных ритуалов и обрядов приобретал статус исключительной культурной ценности. Например, обычное домотканое полотно, побывавшее в обряде похорон, способно, по глубокому убеждению наших многочисленных информаторов, исцелять такой тяжелейший психофизиологический недуг, как эпилепсия. Очень широко использовались в обрядовой практике белорусского народа предметы и изделия домашнего ткачества: пряслицы, берда, пояса, полотенца, скатерти, покрывала.
 
Символизация предметно-вещного мира — явление очень сложное и исторически неодноплановое. Оно требует всестороннего историко-культурологического (на уровне архетипов), фольклорно-этнологического (на уровне типологии в различных этнических традициях) и психолингвистического (в аспекте мотивации и ментальной рефлексии) анализа. В одних случаях механизм символизации прозрачен и понятен, потому что основывается на уже открытых законах психики или культуры. В других — требует включения широкого поля ассоциаций, с помощью которых возможно проникновение в сущность символики вещного мира, в третьих — можно строить лишь отдельные догадки, потому что мы могли утратить отдельные звенья в бесконечной цепи мифологических и донаучных построений.
 
В фольклоре восточных славян имеется целый ряд цепевидных сказок, в которых «легко обнаруживаемая взаимообусловленность природных звеньев определяла их устойчивость и живучесть в многочисленных вариантах сказок, записанных в разное время в различных регионах этнической территории восточных славян».
 
«Необходимо отметить, что спектр причинно-следственных связей в кумулятивной сказке довольно широк. С одной стороны, в нем легко просматривается типология устойчивых блоков в сказках с различными сюжетными построениями, а с другой — обнаруживается частичная вариабельность номенклатуры блоков. Это обстоятельство свидетельствует о том, чтo сюжет кумулятивной сказки — вовсе не замкнутая в себе монада, а открытая структура, позволяющая вскрывать казуистику миропорядка, каким он виделся не только древнему человеку, но и мастерам художественного слова позднейших времен».
 
Один из великолепных образцов кумулятивно-цепевидной сказки нам удалось записать в 1982 г. в Наровлянском районе Гомельской области:
 
Казка пра ласку
 
Ласочка, ласачка, дзе ты была?
У Бога жыла.
Што рабiла?
Кросна ткала.
Што саткала?
Кусок сала.
Дзе то сала?
Мышка украла.
Дзе та мышка?
Пад печ пабегла.
Дзе та печ?
Вадою залiлась.
Дзе та вада?
Валы папiлi.
А дзе тыя валы?
Доубнi пабiлi.
А дзе тыя доубнi?
Чэрвi патачылi
А дзе тыя чэрвi?
— Куры падаубалi
А дзе тыя куры?
На мора паляцелi
А дзе тое мора?
Kвeткамi зарасло.
А дзе ж тыя кветкi?
Дзеукi парвалi
А дзе тыя дзеукi?
Хлопцы замуж пабралi
А дзе тыя хлопцы?
На вайну пайшлi.
 
Нам представляется, что эта и многочисленные подобные сказки кумулятивного характера являют собой высочайший образец творчества взрослых для детской аудитории. Они очень глубоки по содержанию, и прежде всего по широте охвата поставленных проблем. Доступными стилистическими средствами, точно выверенными композиционными ходами и с обязательным учетом специфики психологии возрастного восприятия они раскрывают суть жизненных процессов, в которые непосредственно вовлечены дети, а также непознанный мир окружающей среды, с которым им обязательно придется столкнуться. Насколько этот мир будет готов принять их, как скоро они найдут язык взаимного понимания с ним, будет зависеть прежде всего от их ближайшего окружения (и в первую очередь от представителей самого старшего поколения — бабушек и дедушек, которые, обладая огромным жизненным, практическим опытом и сказочно-символическим языком передачи этой сакральной информации, смогут в доступной, но вовсе не примитивной форме познакомить детей с важнейшими законами природной, социальной и культурной жизни). Сказка, звено за звеном, этап за этапом, вводит малыша, во-первых, в круг его повседневных забот, а во-вторых, учит понимать суть происходящего вокруг как единый и неделимый организм. Выпадение одного из звеньев неотвратимо повлечет за собой нарушение всего мироустройства, которое обязательно коснется интересов и самого человека.
 
В связи с этим необходимо вспомнить, что этот народный механизм погружения человека в мир природно-социальных взаимосвязей итогом своим имел специальный публичный ритуально-обрядовый экзамен. Когда молодые возвращались после венчания домой, отец невесты не просто приглашал зятя пройти в дом, а загадывал ему несколько загадок, цель и смысл которых сводились к тому, чтобы окончательно удостовериться, что представитель нового рода, желающий соединить брачными узами жизнь с его дочерью, знает основные или важнейшие правила семейного и межродового общения. И только услышав правильные ответы, он предоставлял возможность поцеловать каравай — символ единения их большого рода — и наливал чарку медовухи (виват!), а не «сивухи», тем самым публично выражая свое неудовольствие.
 
Со временем этот мотив получил широкое распространение в восточнославянском фольклоре. Появился даже целый цикл песен-загадок, которые носили испытательный характер для девушек и юношей предсвадебного возраста, проходивших обязательный обряд инициации, т.е. публичного посвящения в группу взрослых членов общества, получавших после сложнейших и длительных испытаний право создавать семью и продолжать свой род.
 
Мотив испытания «на мудрость» нашел широкое развитие и в сказочном эпосе восточнославянских народов, например в сказке «Семилетка» (мудрая девушка). Когда богатый брат позавидовал состоянию бедного, он обратился к пану за якобы справедливым судом. Пан, понимая, что правда на стороне бедного брата, решил испытать их на выполнение трудных заданий.
 
"Загадаю я вам тры загадкi: калi багаты адгадае, дак беднага кароука, а калi бедцы адгадае, дак багатага сем кароу бедному. Ну, тагды ён сказау тры загадкi:
Што ж то у свеце мiлей за усяго?
А другую сказау:
Што ж то у свеце быстрэй за усяго?
А трэцюю сказау:
Што ж то у свеце сычэй за усё?»
 
Пришли оба брата домой и рассказали своим женам о панских задачках. Жена богатого брата тут же предложила, как ей показалось, правильные ответы: «Э, — кажа баба, — я тую загадку разгадаю: мiлей жа, — кажа, — нiгдзе няма нiчога, як мы з табой жывом мiла да дружна. Ета, — кажа, — загадка пра нас, я угадала!» — «А другая загадка: што у свеце быстрэй за усяго?... У нас жа ё жарабок жырны, моцны, дак дужа шыбка бегае, — быстрэй яго нiкога у свеце няма». — «А трэцяя загадка: што сычэй за усё?» — «У нас жа ё кабан, дак нi у кога няма такога сытнага, як ён».
 
На помощь бедному брату пришла его семилетняя дочь. Она следующим образом ответила на поставленные вопросы: «Да вось, — кажа, — татка: першая загадка — мiлей за усяго на свеце сон. Хоць якое гора, а як ляжаш, заснеш i забудзешся. А быстрэй за усяго — мыслi; дзе ты — думай, цi думай, — а твае мыслi ужо там. Сам ты тут, а твае мыслi ужо далёка. А трэцяя загадка: сычэй за усё, — кажа, — зямля! Яна i сычэй i багачэй за усяго, людзi з зямлi i жывюцца i кормюцца!» [91. С. 30—35]
 
Сказка с нескрываемым удовольствием свидетельствует, что во всех приведенных ответах правда была за семилетней дочкой бедного брата. Логическим завершением сказки, как того требовал обычай, стала свадьба пана (в данном случае это тот человек, который знает тайны своего рода, тайны мироздания и тайны человеческой души) и девушки-семилетки, образ которой символизирует подготовленность нового члена общества сохранить его традиции, а следовательно, вступить в брак и продолжить их на новом витке жизни.
 
Этот мотив присутствует в качестве ключевого дважды в структуре свадебного обряда — при встрече молодых и в доме невесты, и в доме жениха. Хор присутствовавших на свадьбе женщин в это время пел следующую песню:
 
У нас сягоння васкрэсенне,
Начынаецца Манечкiна вяселле.
Biнo з медом злiваецца на пiццё,
Пара людзей злучаецца на жыццё.
Biнo з мёдам мы пiць будзем — дар Божы,
Пара людзей жыць будзе — шчасце Божа.
 

Значимые даты